Щербакова Галина / У ног лежащих женщин

   Галина Щербакова
    У ног лежачих женщин
 
    [издательство ВАГРИУС, www.vagrius.com]
 
 	Несколько слов об авторе:
 
    Всенародная известность  пришла  к Галине  Щербаковой  после выхода в
 свет ее повести "Вам и не снилось". Трогательная история любви двух ста-
 ршеклассников потрясла  читателей. С  тех пор прошло более двадцати лет,
 но писательница остается верна своей теме.
 
 	Несколько слов о книге:
 
    В новую  книгу Галины Щербаковой вошли ее повести, написанные за пос-
 ледние годы, - "Митина любовь", "Косточка авокадо", "Армия любовников" и
 "У ног  лежачих женщин". И все они - о любви,  разрушительной и счастли-
 вой, реальной и воображенной, угаданной и непонятой - любви, которой хо-
 тят все, перед которой меркнут житейские неурядицы,  служебные передряги
 и прочие "сопутствующие обстоятельства". Самые разные истории Галина Ще-
 рбакова, рассказывает просто, увлекательно, с доверием к читателю, с по-
 длинным лиризмом, далеким тем не менее от сентиментальной чувствительно-
 сти,  и ироническим  прищуром. Ее отношение к героям далеко от снисходи-
 тельности, и  этим  ее произведения существенно отличаются от "безоблач-
 ных" сочинений иных авторов.
 
 
    Митина любовь
    Повесть
 
    ...бесстыдность чистейшей невинности...
    И. Бунин
    Не про нас... Мимо...
 
    днажды я рассказала своему приятелю, что временами, ни с того ни с  сего,
 на ровном, можно сказать, месте у рукописи начинают заворачиваться  углы.  Я
 объяснила приятелю, как я выравниваю их своим рабочим локтем,  выравниваю  и
 держу, а уголки потом сворачиваются уже не просто так, а со свистом...
    - Это тебе, дуре, знак, что все цивилизованные литераторы  давно  перешли
 на компьютер. Углы у нее, видите ли, свистят.
    И он сделал специфический жест у виска.
    Я стала выяснять все про компьютеры - где, как и почем.  Но  одновременно
 продолжала держать локтем угол живой и горячей рукописи.  Это  была  повесть
 про учительницу географии, которая все мое детство лезла мне в глаза  сухими
 шершавыми пальцами,  чтоб  заглянуть  под  веки,  а  потом,  клацнув  зубом,
 объясняла маме бесспорность моего недолголетия.
    Учительница пахла свежеоструганными досками, а это было  для  меня  тогда
 запахом гроба. Хоронили прадедушку, во дворе стояла крышка  и  остро  пахла,
 как мучительница географии. Одним словом, мы обе, прикасаясь друг  к  другу,
 содержали в себе некую информацию о смерти другого. Но если ее  положение  в
 мире по отношению к моему позволяло ей говорить, что "дитё недолговечно", то
 обреченное дитё сказать ей про запах гроба не могло.  У  дитя  были  строгие
 понятия, что можно говорить, а что нельзя.
    На уроках в пятом  классе  учительница  рассказывала  нам,  что  степь  -
 истинная степь в географическом смысле слова - способна скрыть травой идущих
 по ней в рост высоких  мужчину  и  женщину.  Малолетки,  мы  перемигивались,
 хихикали, и в нас рождалось сомнение - дева ли  наша  географичка,  именуясь
 старой девой?
    Вот про нее,  горемычную  деву-недеву,  и  была  рукопись,  углы  которой
 завернулись, и я подумала: компьютер.  Приятель  прав  -  нельзя  оставаться
 такой позавчерашней. Я даже кассеты в видак  вставляю  задом  наперед.  И  я
 положила на уголок рукописи кусок чароита, который однажды нашла на  дороге.
 Шла, шла, а под ногами - фиолетовый камень-чудо.  "Возьми  меня!"  -  сказал
 камень. А потом узналось - чароит с сибирской речки Чары. Как он попался мне
 на тротуаре в Москве? Но, взяв его в руки, чтоб прищемить угол, я поняла: не
 зря заворачивается  рукопись.  Отпусти  ее  дрейфовать  в  прибрежных  водах
 фантазии, кто знает, может, обернется дева-географичка русалочкой и я  найду
 ее, выброшенную на берег, лапочку мою хвостатую, и  расскажу  про  ту  самую
 расступившуюся степь.
    И тут меня пронзило.  Как  же  я  буду  понимать  глубинные  подмигивания
 компьютера и скумекаю, что он мне заворачивает уголочки? Поэтому  мне  нужен
 на столе камень, не важно, чароит он или какая каменная дворняга, но  именно
 камень, а не диод с триодом, с  которыми  нет  у  меня  общего  языка,  хоть
 застрелись. Даже лампочка Ильича мила мне, когда служит иначе - когда  сидит
 в носке и сверкает в дырке... Мне хорошо с ней и уютно...
    По всему тому, исходя из каменьев, степей и дырок  в  носке,  я  отвергла
 компьютер как предмет мне  лично  не  подходящий.  Одновременно  я  отвергла
 евроремонт и привычку есть лягушек в Париже. Ладно  им  всем!  Единственное,
 что я могу сделать, - вдеть для понта в одно ухо  серьгу.  Но  это  тоже  по
 обстоятельствам... Если уж очень приспичит.
    А пока я отодвинула рукопись с завернутыми углами и вынесла принадлежащие
 ей вещи.
    ...Тетрадь  по  географии  для  пятого  класса.  Она,  гуляющая  по  полю
 учительница,  почему-то  любила  письменные  работы.  Например,  мы   писали
 сочинение про город Кёнигсберг. Чтоб вы  знали  -  это  Калининград  с  1946
 го-да. Но писалось сочинение в сорок седьмом, и именно про  Кёнигсберг  и  о
 князе  Радзивилле,  и  я  получила  двойку,  потому  что   дважды   написала
 Кёнинсберг. Двойка была больше самого сочинения...  Страстная,  злая...  Как
 напоморде. Откуда я могла знать,  что  географичка  родом  из  тех  краев  и
 переименование ее возмутило, как бы отняв у нее вкус и запах детства. Отняли
 же у меня сейчас Украину... Мне, конечно, нравится ее  самостийность,  я  ею
 горжусь, но меня напрягают малые с ружьем на ее  границе.  Ну,  не  люблю  я
 ружье. И с ним этот оксюморон - "мирная цель". На границе я себя ощущаю.